Я не случайно выбрал в качестве заглавия строки одной из бессмертных пародий Сан Саныча. Этот текст, в отличие от всего остального словесного мусора, мной создаваемого, требует вкрадчивого подхода. Я перечитывал тут прозу Губермана (гарики мне как раз не особо милы, они за редчайшим исключением — крайне поверхностны, небрежны и вообще — попса). И внезапно понял, что критерии оценки литературы — настолько расплывчаты и сбиты, что по сути практически невозможно сказать пришедшему к тебе за советом человеку: вот сто книг, которые необходимо прочесть, чтобы войти во вкус.

Мое детство (как и детство моих ровесников) — сильно способствовало практически насильственной литературной прививке. Свободного времени — вагон, а из развлечений, кроме футбола в солнечные дни (я вырос в Ленинграде) и гусарика с отцом иногда по вечерам — «только книги в восемь рядов», по меткому выражению Николая Степановича. Как многие дети того поколения, я читал всё, до чего мог дотянуться, не вставая на стул.

Такой подход гарантирует «начитанность», а пристрастия моих родителей — еще и худо-бедно гарантировали «вкус». «Малую целину», например, я прочел по диагонали, чисто из любопытства, уже в институте, спустя лет десять после кончины Леонида Ильича, совершенно, так сказать, факультативно. В отличие от всяких там Конандойлов, Жюлейвернов, Джековлондонов и даже Сеттоновтомпсонов. Джерома мне подсунула бабушка как раз в лето перед школой. Русская литература казалась слишком великой для шестилетнего ребёнка, или, наоборот, избыточно дегенерированной. На одном полюсе жил Достоевский, на другом — Агния Барто, а посередине — пустыня (океан, степь, тундра, тайга).

Поэтому моё погружение в мир беллетризованной жизни состоялось у мыса переводной литературы. Кажется Апдайк любил повторять, мол, Курт сильно выигрывает в переводах, но это касалось не только Воннегута. Когда я выучил английский настолько, чтобы читать Моэма не спотыкаясь, передо мной открылась неожиданная тайна: англоязычных писателей, действительно мастерски владевших словом, можно пересчитать по пальцам: Чандлер (с большим отрывом), вышеупомянутый Моэм, с некоторой натяжкой — Диккенс, Фицджеральд, Уайлд, да Голдинг — вот и всё.

Я хорошо помню тот день, когда эта нехитрая мысль пришла мне в голову: я ушёл шулять по городу часов на восемь, бродил и вспоминал фамилии русскоязычных стилистов (я это слово всегда использую в положительном ключе). Лесков, с гигантским отрывом. Набоков, понятно. Платонов, Бабель. С некоторой натяжкой, на любителя, — Достоевский. Вторая половина прошлого века — Губерман и Довлатов (особенно, если бы он ограничился «Заповедником» и «Филиалом»). Ещё: Слаповский, ранний Пьецух, Геласимов, — чтобы хоть кого-нибудь назвать из современников. И тоже всё.

Толстого без содрогания читать невозможно (что простительно для человека, у которого русский был если не неродным — то уж точно не первым языком общения). Пришвин скучен, Булгаков — это эстрада (кроме «Роковых яиц»), Замятин — журналистика, Солженицын — вообще не писатель. Айтматов очень неровный, Пастернак — зря ввязался в прозу, из Пелевина получился бы неплохой афорист, но он зачем-то вокруг каждой удачной фразы пишет целую скучную книгу. Бунин невыносимо академичен, Стругацкие — быстро скатились в назидательную риторику, Веничка Ерофеев уже в «Шагах командора» стал повторяться («М–П» и «Лениниана» — прекрасны), Искандер, Шукшин и Саша Соколов — мною нежно любимы, но всё-таки слишком бедны наследием. Больше на ум даже никто и не приходит. Наверняка, кого-то забыл, но в контексте этой заметки — сие уже вердикт. Лескова, Набокова, Платонова и Губермана я вспомню даже в малярийном бреду.

В общем, к чему это я. Читать в принципе лучше, чем смотреть рилсы, — для постановки хорошей внятной устной и письменной речи. Читать вообще хорошо, развивает и обогащает кругозор, пусть и немного вуайеристским способом.

Но если вам хочется научиться действительно красиво излагать свои мысли — читать лучше стилистов. Платонов и Лесков подарят начинающему прозаику в триста тысяч раз больше, чем все пятнадцать миллионов миллиардов томов фэнтези. А главное, ваши тексты — от комментариев в интернете, до повествований на несколько печатных листов, — будут всегда значительно отличаться от жвачки языковых моделей.

Что в современном мире — становится довольно важным маркером, той одёжкой, по которой встречают любой текст.