Моего отца вызывали в школу трижды. На уроке рисования в четвертом классе нам дали задание изобразить животное в естественных условиях. Кистью, пером, карандашом, углём и мелками я владел — и владею — в одинаковой степени безобразно, но мальчиком я рос прилежным и постарался выжать из задачи максимально возможный в моем случае результат. Я намешал серой акварели и с максимальным тщанием изобразил примерно это:

                  \====/
                  ) || (
        _         |____|          ______
      /   \_______/    \________/      \
     /                                  \
    |                                    |
   /                                      |
  |                                       |
  |                                      /
   \                                    /
    \_______      _________      ______/
            |    |    |    |    |
            |    |    |    |    |
            |    |    )    |    |
            |____|   /     |____|
                    (_

Мерзкий характер и неконтролимое стремление издеваться над окружающими тогда еще не были моими сильными сторонами, даже слово «сарказм» было мне неведомо. Я честно попытался сделать как можно лучше, при том скромном арсенале средств, которым располагал.

Ах, эти милые учительницы рисования, гениальные педагоги и чуткие к детям наставники! — видимо в силу общего присущего недоверия, переходящего в отвращение, к жизни — она решила, что я над ней издеваюсь, влепила двойку и вызвала в школу отца. Не припомню, чтобы я испытывал столь сильное разочарование, переходящее в изумление, когда-либо впоследствии. Отец в школу сходил, как я сейчас понимаю — не стесняясь в выражениях вербально уничтожил эту дуру (она потом мне даже пятерку в четверти поставила, что при моих способностях было сродни вызову в национальную сборную по волейболу однорукого бандита), — и потребовал отдать ему рисунок на память. Этот слон потом несколько лет висел у нас в кухне на стене.

Еще отца вызывали в десятом классе, сообщить ему, что я на переменках курю в парадном, соседнем с входом в школу. Дело было зимой, погода на улице была соответствующая, отец притворно изумился: «А вы хотите, чтобы он курил в двадцатиградусный мороз на улице?» — и разговор как-то замялся, толком не начавшись.

Но самый козырной случай предъявления мне претензий советским бульдозером образования случился в первом классе, буквально на второй неделе моего похода в школу. Книг у нас всегда было много, читал я охотно лет с четырех, и более всего меня привлекала энциклопедия Южакова — двадцать два увесистых тома в кожаных переплётах, с цветными литографиями, переложенными хрупким шуршащим пергаментом (так сто с лишним лет назад защищали краску от вытирания). Когда родители уходили на работу — вместо того, чтобы умирать от скуки — я с упоением вытаскивал XIV том и разглядывал обитателей подводного мира в многостраничной статье «Океан», попутно утоляя любопытство чтением сопутствующей документации.

Так вот, на первом уроке русского языка, нас спросили, кто умеет читать. Я и еще несколько наивных первоклашек вытянули вверх руки. Всех остальных отпустили домой, а мы остались писать диктант. Лет до девяти я был очень прилежным пацаном, старался всё сделать максимально хорошо, и потому расстарался на совесть. Любой, кто держал в руках том энциклопедии и книжку какой-нибудь Агнии Барто — знает, что даже дополнительные тома выглядят куда авторитетнее (а стало быть — в глазах шестилетнего ребенка — и правильнее) сборника простеньких небрежно зарифмованных житейских историй.

Очень гордый собой, я сдал диктант первым, даже не вычитывая (эта дурная привычка живет со мной по сей день, я даже свой код ленюсь вычитывать). За малым количеством конкурсантов, проверка состоялась тут же и спустя буквально минуту мой новенький девственно-чистый дневник украсила гневная красная тирада, выведенная с таким нажимом, что в некоторых местах три страницы вглубь оказались порваны. «Издевался над учителем!!!» — гласил этот крик души. Я немножечко охуел, но тогда мне еще было невдомек, что подавляющее большинство людей — в том числе взрослых — и в том числе учителей — тупые дегенераты. Домой я шел чуть не плача, не очень представляя себе, как я решусь огорчить отца сообщением о том, что его вызывают в школу.

Подвела меня любовь к энциклопедическим знаниям (с тех пор я их недолюбливаю, предпочитая нахватываться по верхам из максимально сомнительных источников, а потом додумывать картину мира самостоятельно). Из лучших побуждений, я написал диктант на дореформенном. С ятями и ерами. Я знал о существовании упрощенного языка, разумеется, но такой выбор мне показался более академическим, что ли. Уместным для такого важного и серьёзного места, как школа.

Отец хохотал так, что мне стало немного не по себе от мысли, не помешался ли он немного на почве моей плохой успеваемости. Бабушка гладила меня по голове трясущейся от сдерживаемых рыданий рукой. Мама уткнулась в сковородку, на которой жарились котлеты — чтобы не подливать масла в огонь этому цирковому представлению. А я честно не понимал, что с ними вообще происходит. Высшая инстанция была мной недовольна, но моих родных, кажется, это не только не расстроило — а, наоборот, развеселило. Я усомнился в их адекватности.

Просмеявшись, отец сказал мне фразу, которую я запомнил и очень часто повторял в самых разных житейских ситуациях: «Если тот, кто ставит оценку, — глуп, то он ставит оценку самому себе».