К своему стыду, я узнал о «Сонетах сумрачной любви» Лорки совсем недавно. Правда, большинство испанцев, с которыми я пытался их обсуждать, вообще впервые услышали об этом цикле от меня. Все, кроме одного там профессора из университета Гранады, если быть точным. Я знал, что Лорка — совершенно филигранно умел обращаться со словом, но не подозревал — что настолько.

Разумеется, я не мог их не перевести. Известно, что Лорка любил сарсуэлу (на русский язык этот текст не переведён — кому в России могут быть интересны легкие песенки). Его сонеты и напоминают сарсуэлу — своей воздушной легкостью и изяществом. В то же время, они настолько переполнены смыслами, аллюзиями, метафорами — что запихать всё это не растеряв половину содержания в банальный сонетный ямб на русском языке я не умею. Судя по всему, люди, которые переводили эти сонеты до меня — тоже (к ямбу там претензий нет).

Пришлось чем-то жертвовать. Я умею писать легко и плавно любым размером, вплоть до гекзаметра, — поэтому естественным был бы выбор влиться в размер и похерить три четверти образов. Но тогда переводить не имеет никакого смысла; хорошо было Бродскому, который работал с текстами малоизвестных эстонцев и чувашей. Просто своими словами попади в размер — и перевод уже заведомо лучше оригинала. С Лоркой такое не прокатит: я не смогу назвать ни одного поэта, превосходившего его по мастерству, а среди дюжины условно равных — уж точно нет меня. Я постарался сохранить все аллюзии, метафоры и даже апокойну; часто — в ущерб размеру и филигранной рифме. Такова цена.

Я считаю, что эти сонеты — самый пронзительный, честный и поэтичный цикл о любви, из когда-либо написанных человечеством. На мой взгляд, о любви нельзя писать как Китс, Бодлер, или даже Байрон и Элюар. Цветаева, наверное, была ближе всего к недостижимому идеалу.

В узких кругах широко известно, что добросовестный критик раскрывает примерно в 10 раз больше смыслов, чем самый внимательный и преданный читатель (речь про настоящую поэзию). Все-таки насколько бы мы ни любили условного Блока, мы вряд ли когда-нибудь специально прервем чтение «Скифов», чтобы из энциклопедии узнать: это стихотворение de facto является второй частью, эпилогом поэмы «Двенадцать».

Так вот добросовестный переводчик — раскрывает примерно в 10 раз больше смыслов в сравнении с хорошим критиком. Потому что критик может себе позволить пожать плечами на пассаж, ему лично неясный, а переводчику такой пропуск хода не доступен: он обязан произвести на свет эквивалент на другом языке.

Мы все хорошо знаем, как переводил Лермонтов: он звал своего камердинера, тот в двух словах пересказывал смысл трехстраничного произведения, — и спустя пару дней новый перевод уже видел свет. Ну, почти так, простите уж меня поклонники пылкого юноши с трудным характером и неплохим слогом. Пастернаку с Гамлетом — простительны вольности в силу двух причин: пьеса — не сонет, там плотность позволяет немного отлучиться от буквальности и ничего не потерять. Вторая причина — перевод Лозинского омерзителен. Шекспир не летописец, буквализм там совершенно неуместен.

Плотность сонетов Лорки — примерно как у черных дыр звездной массы. Один шажок — и сингулярность. При этом он умудрялся в пределах одного предписанного размера — полностью менять силлабику. Смотрите, начало «самого нежного» сонета:

Esta luz, este fuego que devora.
Este paisaje gris que me rodea.

Как утренняя рулада соловья. А вот «самый честный»:

Quiero llorar mi pena y te lo digo   […]
Quiero matar al único testigo

Словно пудовые гири на бетонный пол. А размер-то один и тот же!

Это всё тоже надо было как-то сохранить. В общем, я сделал первый подход, перевел все 11 сонетов, и подобрал каждому уместную (на мой вкус) музыкальную подложку, — с одной стороны, чтобы сгладить те шероховатости размера, с которыми я смирился из-за сохраненной буквальности текста, а с другой стороны — чтобы отдать дань любви Лорки к сарсуэле и акцентировать разницу в силлабике; в сонете о Куэнке — переливы текущего ручья у Лорки, которые я не смог воссоздать на русском языке, появляются переливом колокольчиков. Кстати, Куэнка выбран отнюдь не случайно, город-отшельник, город-крепость, сначала очень гостеприимный для всех народов и рас — впоследствии символ первых гетто (после принятия закона Fuero de Cuenca). А еще в Куэнке есть «Скит тревог» (Ermita de Nuestra Señora de las Angustias). Если бы в переводах были уместны сноски, пояснительные тексты мелким шрифтом заняли бы в триста раз больше места, чем собственно переводы.

Первый подход был (на мой взгляд, конечно) уже интереснее и полнее существовавших переводов, и я показал его интернету и двум дотошным друзьям. Наученный долгими годами практики кодревью, я воплотил практически все советы, которые получил (словами невозможно выразить, насколько я вам признателен, Игорь и Серёжа). Основным ударом под дых оказалось то, что у Лорки буквально нигде нет указания на пол адресата (испанский в этом плане такой же, как русский: надо постараться, чтобы нигде не проскочил глагол или местоимение мужского рода). Я этого просто не заметил, потому что мне это показалось не столь важным, наверное, любовь — она и есть любовь, даже к голубю у Теслы. Но так нельзя, разумеется. Еще несколько строф подверглись перекрестной критике (я про них и сам все понимал, конечно) — и я их переписал.

На каждый сонет у меня уходило примерно двое суток, часов 20 в общей сложности. Спустя месяц я чувствовал себя совершенно опустошенным и выжатым. Полагаю, современные врачи описали бы это состояние как «глубокая депрессия». В последующие две недели я буквально ничего не мог делать, кроме как шататься по барам, пить виски и разговаривать со случайными людьми. Спустя пять минут разговора о футболе и политике — я неизменно спрашивал про Лорку, и если (когда) собеседник в недоумении поднимал брови, начинал проповедь. Как минимум человек десять записали название цикла в телефон.

Выныривание было настолько тяжелым, что я посейчас с некоторым содроганием открываю эти тексты, чтобы внести новую правку. Даже Похоронный блюз Одена дался мне значительно легче.

Вообще говоря, переводы — очень сомнительная тема. Никто не знает, как правильно. Переводы Лермонтова увековечили кучу малоизвестных поэтов, которых бы забыли спустя десятилетие. Маршак превратил массу среднего качества стишков в шедевры. Благодаря Бродскому мы знакомы с Милошем и Венцловы, да и читали Кавафиса в достойных переводах. И, все-таки, я бы не стал мои подборки рифмованных каверов на известные литературные сюжеты величать «переводами». Как спорадийный переводчик, я вижу свою цель в первую очередь в донесении всех смыслов и литературной яркости оригинала; поскольку рифмовка и ритмика входят в понятие «литературной яркости» — за ними тоже приходится охотиться, но смыслы, аллюзии, метафоры и прочие чисто содержательное наполнение — идут первыми в списке требований. Удастся идеально попасть в размер (как с тем же Оденом) — прекрасно. Нет — ну что ж, люди несовершенны, а Лорка уж точно поэт на три порядка внушительнее, чем ваш покорный слуга. Хотя бы так.