Подражание Луису де Гонгора-и-Арготе

Голубку с Турии́ я шлю к тебе опять:
  в ней — перья белые и кротость глаз святая.
  Над лавром Греции, вдали один сгорая,
свой медленный огонь готов тебе отдать.

Её невинный вид, шёлк пуха, шеи гладь —
  прозрачный пенный воск, над нежными крыла́ми,
  дрожащий иней, жемчуга́, туман и пламя…
Печаль сомкну́тых губ, безмолвия печать.

Ты проведи рукой по этой белизне —
  в честь красоты твоей полёт над бездной снов.
Ты слышишь шорох — покрывалом тает снег.

Так сердце моё в ночь, или в дневном огне,
  в тюрьме немой любви, под тяжестью оков,
изнемогая без тебя, поёт тебе и мне.

Язвы любви

Этот огонь и свет, что жжёт до дна,
  этот пейзаж в дыму и серой пыли,
  эта боль… — Мысль одну лелеяли и таили.
Тоску неба, мира, часа — и тишина.

Кровавый плач лиры пожарищ — вид из окна, —
  факел без пульса полн одичавшей силы,
  тяжесть морей тело моё раздавила,
скорпион копошится в моей груди, без сна —

гирлянда роз, постель, а в ней истерзан я,
  от бессонницы грежу лишь снами о нашей встрече
на руинах моей груди, затонувшего корабля.

Благоразумен, погружаюсь в океан тебя
  сквозь долину твоего сердца — дорога в вечность
дарит мне глоток цикуты и мудрость небытия.

Сонет о венке роз

Венец! Скорее! Я иду ко дну!
  Плети! Пой, плачь, рыдай и пой напропалую!
  Тень душит горло, и январский свет вслепую
идёт как вспять, штурмуя тишину.

Как я тебя люблю как ты — меня, в плену
  звёзд ветер и дрожанье стебля всуе
  стон анемонов ураганом сдует —
на целый год на тёмную войну.

Пейзаж открытой раны — насладись,
  пролей ручьи, сломай тростник руками,
с бедра
  слизни́
    кровь, —
      мёда восковую слизь.

Скорей! Чтоб вновь в едином теле мы слились,
  разбитым ртом кусает душу камень,
веками время нас дерзает ввысь.

Поэт говорит правду

Хочу рыдать от боли — слышишь ты? —
  Чтоб ты любил меня, со мной рыдая,
  ночь соловьёв спускается, святая,
кинжал ли поцелуй, средь темноты.

Убить свидетеля убившего цветы,
  мой плач, мой пот, цветы не умирают!
  Пусть солончак от края и до края —
пшеницы твёрдой — колос хрипоты.

Пускай не рвётся нить клубка, мотка,
  «Люблю — любим», где страсть горит, не стынет
под ветхим солнцем в старые века.

  Ты мне не дашь, я не прошу; отныне —
возьмёт себе лишь смерть, ну а пока
  дрожащей плотью — тени не отнимет.

Поэт просит любимого написать ему

Любовь моих недр, моей пло́ти, живая смерть,
  напрасно жду, когда хоть строку́ пришлёшь ты;
  как цветок, высыхая в пустыне, грезит о прошлом:
я готов, живя вне себя, — тебя потерять посметь.

Неведома камню тень, воздуху — не истлеть,
  не помня о настоящем — ни сна о прожитом.
  И сердцу в глубине уже безразлично тоже
замерзаюший мёд, пролитый с луны, как медь.

Я вы́страдал дни тобой, вывинтил вен ржавый кран,
  тигр и голубь слились над бедром твоим, хоть кричи —
в битве лилейных ласк и лютых ран.

  Наполни же потоком слов мои ручьи
  безумия, иль дай пропа́сть в ночи́,
души, безбрежной словно чёрный океан.

О, тайный голос тёмной страсти

О тайный голос страсти тёмной студень!
  О язва! О овечий стон без шерсти!
  Желчи игла, на дне — камелия в конверте,
поток без моря, крепость без орудий!

Огромна ночь, гора — о, профиль су́дий,
  Гора небесной боли в гордой смерти!
  Пёс в сердце, голос загнан, клетью —
безбрежный шум, ири́с созревшей сути.

Беги, горячий голос льда, — холодный
  не потеряй меня в непроходимой чаще,
где сохнет плоть и небеса — бесплодны.

  Слоновой кости череп мой пропащий,
  оставь, разбей печаль, на счастье — будет чаще:
Я сам — любовь, я — часть самой природы!

Сонет о нежной жалобе

Боюсь утратить чуда хлопья чар,
  свет глаз твоих, античных ста́туй мрамор,
  дыханья роза, бабочка свечи из храма, —
что на моей щеке порхает по ночам.

Мне больно быть в начале всех нача́л,
  ствол без ветвей — как холст, лишенный рамы.
  Комок бы глины, пядь земли, — червю страданья
что точит грудь мою, рыхлит печаль.

Коль ты — сокровище пусть тайное моё,
  мой крест, мой кол, и боль, что светом дышит,
коль я лишь пёс в имении твоём, —

  не дай лишиться обречённых дней, ты слышишь?
  Укутай реки в плач воды и ветра свыше, —
листвою осени, исхоженной вдвоём.

Ночь бессонной любви

Вверх шли сквозь ночь, луна полна́, полней —
  я плакал горько, ты смеялся глухо.
  Пренебрежение твоё — мгновенья духа
голубкой на цепи дарило мне.

Вниз через ночь. Хрусталь печали в ней
  глухие да́ли ты оплакал сухо.
  Моя же боль — лихих агоний мука —
над сердцем из песка в пыли огней.

Заря сковала нас в постели, кроме
  прижатых уст — к потоку ледяному
пролитой бесконечной яркой крови.

  Входило солнце сквозь балкон, по дому
лучи коралла распустив цветком короны.
  Укрыто сердце саваном истомы.

Поэт спрашивает любимого о заколдованном городе Куэнка

Сколь мил тебе тот город, что ручей
  между сосновыми сточи́л стволами?
  Ты видел сны, дороги, хлыст — ветрами
стегавший стены боли, мук, речей?

Луны осколки голубой в огне ночей,
  поющий Ху́кар омывает хрусталями;
  шипы, целуя пальцы, розу в камень
любовью коронуют палачей.

Ты вспоминал меня, взойдя наверх,
  молчанием, свернувшимся покорно,
змеёю, средь сверчков, теней забытых вех,

  И в воздухе прозрачном, звонком, горном, —
ты видел ли цветок, что я навек
  тебе послал из сердца вырвав с корнем?

Поэт говорит по телефону с любимым

Песчаную дюну груди́ оросил мне твой голос,
  в дощатой, глухой, тесной, сладостной будке.
  Весна простиралась на юг моих ног, незабудки
цвели вплоть до самого севера вился мой волос.

Света сосна в узкой щели кабинки, как полоз,
  змея, тонкий прут, нерождённый, несеянный, жуткий —
  и плач мой впервые зажёг в эти вечные сутки
под потолками надежды венка тонкий колос.

Голос, далёкий и сладостный, мною пролитый,
голос, далёкий и сладостный, мною испитый,
  сладостный голос, далёкий: как ранена лань;

  далёкий, как темная ночь в предрассветную рань,
и сладостный, словно глоток снегопада с ракиты —
  далёкий и сладостно-красный мозг моих ран.

Любовь спит на груди поэта

Как я тебя люблю, тебе не снилось,
  ты спишь во мне, и сон твой тих, спокоен.
  Я прячу тебя, плача, и за мною
пронзая сталью — голос, мне на милость.

Что сотрясает плоть, звезду, светило,
  мою истерзанную грудь словами кроет,
  смущенье подпалило крылья роя —
твой строгий дух жгутом перехватило.

В садах полно́ людей, толпа гудит,
  нас ждут в зеленых гривах кони света —
я — весь агония, ты — тело посреди

  огней, ты спи, пока горят рассветы —
Играет кровь моя на скрипке, погляди,
  они подстерегают нас с ответом.