Однажды мы с Немировым оказались на банкете в Московской филармонии. Начиналось все как обычно: мы играли на бильярде. Потом меня пригласили в Москву, а Виктор Сергеич увязался за мной, сообщив жене, будто едет послушать Гайдна (ну это же Немиров).

Сапсанов о ту пору еще не изобрели, поэтому мы провели одну половину ночи в тамбуре, а вторую — в купе проводника. Шесть утра застало нас на Курском вокзале, небритых и напоминающих обликом карикатуры из журнала «Крокодил». Рядом с Немировым я всегда походил на съёжившегося под гнётом непосильного натиска судьбы алкаша из «Диеты» на углу Звенигородской и Загородного. Сам Виктор Сергеевич приехал покорять московскую филармонию как был: в майке и спортивном комбинезоне, в котором явно угадывался отслуживший своё парашют. Немиров уверенно направился к скучавшему неподалёку милиционеру. Обдав его коньячными парами, он вежливо поинтересовался: «Мы из Питера тут понаехали, где можно одежду приличную купить?» — «Прямо сейчас?» — изумился молоденький сержант, непроизвольно бросив взгляд на запястье, где у него болтался на облупившемся браслете поддельный ролекс. — «Нет, сначала пожрать» — отреагировал мой друг.

В общем, спустя пару часов, неожиданно вкусный омлет и пару бокалов просветительного, мы оказались в торговом центре. Немиров строевым шагом проследовал в отдел строгих нарядов и через несколько минут показался пред мои ясные очи в чёрном и огромном, как глаза Шахерезады, двубортном костюме, в котором уместно было бы появиться на свадьбе, похоронах, или на худой конец в суде. Придирчиво оглядел мои джинсы и спортивного кроя пиджачок и махнул рукой с таким выражением, что мне сразу стало понятно о своём наряде всё, и даже немножечко сверх того.

Мы кое-как скоротали день беспорядочным брожением по центру и, поклонившись бронзовому Маяковскому, ровно в 18:50 вошли в храм музыки. Мой отец очень любил на вопросы о его музыкальных пристрастиях — отвечать, мол, всё, что дают в Среднем зале филармонии. У Ленинградской филармонии два зала: большой и малый. Ровно посередине — располагается гостиница «Европейская», ресторан которой в узких кругах всегда именовался «Средним залом филармонии». Вот эту историю я и поведал Немирову, который ей пылко восхитился, и тут же возжелал побывать в Среднем зале московской филармонии. К сожалению, помимо концертного зала Чайковского — Москва мало что может предложить заезжим меломанам. Витьку это, естественно, ни капли не смутило, — он всегда действовал по принципу «если в пределах видимости Магомета — равнина, Магомет построит гору сам из говна и палок».

Он куда-то исчез, прямо перед началом увертюры вернулся, и сообщил, что мы приглашены на банкет после концерта. Я был знаком с Немировым не первый год и никаких вопросов задавать не стал. Может быть, он успел за эти пять минут переспать с первой виолончелью, а может — оказался братом дирижера. Всякое бывает.

С некоторым напряжением дослушав Гайдна (в начале второго отделения Витька на весь партер недовольно пробурчал: «Опять альт на четверть такта опоздал», чем вызвал шквал одновременно оскорблённых и восхищенных взглядов) — мы прошли мимо гардероба куда-то в недра здания. Столы были уже накрыты, за некоторыми — сидели люди в вечерней одежде. От обилия декольте и золотых запонок складывалось ощущение, что мы случайно зашли в дорогой бордель. Немиров строевым шагом прошел к столику в углу, небрежно опрокинул таблички с именами и уселся. Я примостился напротив. Спустя буквально пару минут кто-то пробурчал в микрофон приветственное слово и почти сразу загремели столовые приборы. Музыканты были голодны.

Среди всего этого великолепия выделялась особа, сидящая практически напротив нас (мне стал понятен выбор Немировым столика). Огромные карие глаза, тщательно уложенные длинные волосы натуральной блондинки, простое хлопковое платье из тех, простота которых стоит дороже самых вычурных шелков. От ее декольте у Мизулиной случился бы нервный приступ.

Немиров налил себе водки в коньячный бокал, пальца на четыре, и встал. «Разрешите произнести тост» — прогремело над моим ухом. Я сосредоточенно разглядывал ножку соседнего столика. В публичных местах я почти всегда жалел о том, что мы знакомы. Этот лось, разумеется, предложил выпить за прекрасную незнакомку, имени которой он пока не знает, потому что предпочитает тайны бренности бытия, и что-то ещё в том же духе. Ножка соседнего столика уже начинала плавиться от моего взгляда.

Барышня посмотрела на Немирова так, словно он поприветствовал римским салютом собравшихся на бар-мицву. Такой взгляд любого мужчину проводит последовательно через несколько агрегатных состояний: от глыбы льда, сквозь пепел Помпеи — в дождевого червя. Но Витька не был любым мужчиной. Немиров отвесил полупоклон в сторону дамы, расстегнул вторую пуговицу пиджака, поддернул идеально отглаженные брюки, чтобы стрелками можно было, как и раньше, разрубить летящий волос, и сел. Я разобрал веселый шепот этого аллитератора: «Кажется, я ей не немил!».

Продолжая сверлить ножку столика взглядом, я опрокинул свою стопку. Гомон вокруг мгновенно восстановился. Витька строил гримасы своему отражению в зеркале, висевшем в противоположной стороне зала. Затем он опять куда-то исчез.

Я поковырял вилкой салатик в своей тарелке, выпил еще пару стопок, и решил, что Немиров утерян безвозвратно. Спустя еще минут пять, я вышел из зала, а затем — и из концертного зала. На улице было свежо и как-то спокойно. Я неторопливо закурил. И тут же над моим ухом прогремел рассерженный бас Немирова:
— Представляешь! Её зовут Изольда! Это абсолютно неебабельно!